Валентин (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} sherif2) wrote,@ 2006-01-13 07:43:00 |
|
Часть 9.Заполярный поселок Шойна стал столицей самой северной пустыни в мире.
Одна восьмая миллиметра – это средний диаметр песчинки. Величина, постоянная во всех пустынях планеты, будь то Каракумы, Сахара или пески, которые день за днем накрывают дома поселка Шойна Ненецкого автономного округа. Шойнинская пустыня захватила пространство в несколько десятков километров вдоль побережья Белого моря на полуострове Канин за Полярным кругом. Наступление песка на вечную мерзлоту началось здесь в 30-е годы, после того как рыбаки колхоза «Северный полюс» тралами уничтожили растительный покров морского дна. Освободившийся песок море выкатывает на берег тысячами тонн, а ветер во время отлива разносит его по тундре. За 70 лет никто не попытался решить эту проблему. За пределами региона о шойнинской трагедии практически никому не известно.
Белое море, желтое море
Шойну видно минут за 20 до посадки: тонкая песчаная полоска берега вдруг уходит в материк. Еще минута полета - и кажется, что под крылом «кукурузника» плещутся два моря: слева синее, справа желтое. Дома – как консервные банки, занесенные прибоем. Из романтики только маяк и белый шар метеостанции.
Каждый самолет для Шойны – это праздник. На песчаном аэродроме собирается полпоселка. Для местных жителей этот хромой Ан-2 – символ веры, что земля круглая, что где-то есть Москва и 450 местных жителей – это еще не все население планеты.
Аэропорт - по пояс занесенная песком избушка, внутри кабинет директора и зал ожидания. Директора зовут Саша Пестов. Он уже 3 года совсем не пьет, а раньше пил крепко. Когда в Архангельске объявляли, что из-за плохих метеоусловий Шойна не принимает, это значило, что Пестов в запое. Саша продолжал пить, даже когда к нему в форточку по ночам стали залетать вертолеты. Закодировался лишь после того, как от него ушла жена. С тех пор женился второй раз, открыл магазин одежды и стал жадным. В поселке сразу вспомнили, что когда-то Пестов нес военную службу в Эфиопии, и дали ему неприятную кличку Эфиоп.
У Эфиопа есть загадка, над которой он бьется всю жизнь: «Помню, Суэцкий канал проходили. Так вот, там такие же пески, как у нас, а ни дороги, ни дома не заносит. Почему?!»
Самолет чувствует себя в Шойне неуютно. Быстро высадил пассажиров, забрал других, подпрыгнул и улетел.
Привет из СССР
У председателя сельсовета Володи Коткина в кладовой можно найти много интересного.
Например, газету «Нарьяна вындер» («Красный тундровик») от 25 мая 1979 года, заметка «Так здесь начиналась жизнь…»:
Эпиграф: «Что-то снова море неспокойно,/ Подошли осенние шторма,/ На песке моя родная Шойна/ Крепко понаставила дома». «Сюда, на полуостров Канин, в 20-е годы стали приезжать мужики из поморской столицы Мезени. Рыбачили, охотились, увозили в Мезень рыбу, морского зверя, пушнину. Место было богатое, и мужики решили уйти сюда насовсем. Так и появился в 1930 году поселок Шойна. А через 5 лет здесь построили консервный завод. Очевидцы вспоминают, что иногда у пристани собиралось до 70 ботов. Посмотришь с берега: мачты, мачты...».
- Володя, ну и где завод? Где мачты?
- Завод смыло в море еще в 1962 году во время шторма. А последний корабль продали в начале 90-х. Шойну подкосили последние 10 лет неопределенности. Сначала нас признали зоной экологического бедствия, решили всех выселить и поэтому денег сюда не вкладывали. Но народ уезжать не торопился: жизнь здесь не шикарная, но сытная. Правда, всего 100 рабочих мест, и те бюджетные, но море и тундра голодать не дают. А в последние годы и с деньгами стало фартить: норвеги закупают морошку по 200 рублей за килограмм. Короче, уехали на материк всего 2 семьи, и пару лет назад власти решили, что никакого экологического бедствия тут нет. Лучше не стало, но появилась надежда. Вот, сижу, составляю план развития. Моя стратегия такова: песок – это следствие. Надо поднять экономику, организовать консервное производство - тогда будут деньги и на расчистку песка. Даже по самым смелым подсчетам инвестиций нужно не больше 10 миллионов рублей.
Когда я сказал, что столько стоит средний забор вокруг подмосковной дачи где-нибудь на Николиной Горе, Володя Коткин секунд на 10 завис мозгами. Володя родился в Шойне, но потом лет на 20 уехал в Россию, а два года назад вернулся сюда. Почему – он объяснил мне вечером на берегу: «Видишь на горизонте песчаные сопки? Сейчас солнце до них дойдет, покатится по кромке, покатится, оттолкнется и опять пойдет вверх. Вот ради этой картинки я и вернулся. Только ради нее.
Летом здесь совсем не заходит солнце, и по ночам весь поселок полон длинных теней. Очень красиво. Бывает так: тень видно, а человека нет».
Тень Кобо Абэ. Возвращение в яму
Все, кто попадает в Шойну впервые, испытывают шок.
И шокировал его не песок, а люди:
- Такое ощущение, что песок не только на земле, но и между жителями. До каждого надо докапываться. Все сами по себе. С тех пор как в 82-м году здесь появилось телевидение, исчез последний здоровый повод собираться вместе – ходить в кино. Не люди, а какие-то песчинки. Что можно с такими вырастить? На песке ничего не растет. Я потому и в председатели сельсовета решил избраться, чтобы попытаться сделать из этих людей почву.
Про людей и песок Володя не сам придумал. Это из книги японского писателя Кобо Абэ «Женщина в песках». Ее подарили Володе энтомологи, которые приезжали в прошлом году.
«Поскольку на земле всегда существует ветер и потоки воды, образование песков неизбежно. Потоки воды и воздуха создают турбуленцию. Наименьшая длина волны турбуленции эквивалентна диаметру песчинок в пустыне – одной восьмой миллиметра. Благодаря этой особенности из почвы извлекается только песок… Он не знает отдыха. Незаметно, но упорно песок захватывает и разрушает землю...»
Герой романа – школьный учитель из Токио Ники Дзюмпэй. Возраст: 31 год. Рост: 1 м 58 см. Вес: 54 кг. Увлекается энтомологией. Во время отпуска поехал на побережье, чтобы пополнить свою коллекцию насекомыми, которые водятся в песке. Погнавшись за шпанской мушкой, он пропал без вести.
На самом деле Ники оказался пленником жителей прибрежной деревушки, которая утопает в песках. Они только тем и занимаются, что отгребают песок от своих домов, и делают это так давно, что их жилища погрузились в глубокие ямы, выбраться из которых можно только при помощи веревочной лестницы. На вопрос, зачем здесь оставаться, вместо ответа они показывают на плакат: «Будь верен духу любви к родине». Но собственных сил бороться с песком им уже не хватает, поэтому любого приезжего всеми правдами и неправдами стараются заманить в одну из таких ям. Когда Ники понимает, что оказался в ловушке, уже слишком поздно. Для того чтобы не остаться без воды, ему приходится взяться за лопату. Спустя несколько лет, после тяжелейшей психологической ломки, жители деревушки предоставляют ему возможность бежать. Ники поднимается из ямы, но потом спускается обратно. Он пришел к выводу, что здесь его свобода.
Володе Коткину, который имел возможность сбежать из Шойны, но решил вернуться, книга очень понравилась.
- Вот только насчет работы лопатой – это японец явно нафантазировал. Тут любой вам скажет: лопатой воевать с песком бессмысленно.
В Шойне люди выработали по отношению к песку свою тактику борьбы. Раз песок не обращает внимания на людей, то надо не обращать внимания на песок. Самое смешное, что чаще всего это срабатывает. Ветер начинает дуть в другую сторону, и песок от дома отступает. Над жилищем двоюродного брата Володи - Юры Коткина - еще месяц назад нависал трехметровый песчаный сугроб. Одна песчаная буря – и сугроб вырос уже перед следующим домом. И так много лет. А вот узлу связи не повезло: его директор Виталий Сопочкин лазает на рабочее место через чердак, но скоро и его засыплет.
- Какое-то время аппаратура еще поработает в автоматическом режиме, но первая же поломка - и поселок останется без телевидения, - спокойно говорит Виталий. - А может, оно и к лучшему. Будем чаще встречаться. Русский фатализм в Шойне достигает фантастических масштабов. В поселке несколько десятков домов уже еле сдерживают натиск песка, а люди в этих домах спокойно спят. Единственная предосторожность – на ночь не запирают дверь. Иначе утром ее можно уже не открыть.
Дом бывшего директора детсада Светланы Копыриной (раньше жила семья Шарыповых) – крайний в сторону моря – тоже уже не спасти.
Что с ним будет завтра - становится ясно через несколько шагов по дороге, ведущей к вершине бархана, который затем обрывается прямо к морю. Сначала кое-где попадаются торчащие из песка уголки крыш, а потом…
- Вот здесь дом Козьминых стоял, - тычет пальцем в песок Светлана. – А тут двухэтажный дом, в котором строители маяка жили. А за ним полностью засыпало хранилище рыбы.
На днях в Шойну прислали новый бульдозер. Старый окончательно сломался 2 года назад. Но единственный в поселке бульдозерист Саня Андреев с тех пор устроился в магазин кочегаром и возвращаться на бульдозер не хочет, хотя предлагают ему там в два раза больше, чем он зарабатывает сейчас.
- Бесполезная работа, - вздыхает Саня. – И неблагодарная. Что толку отгребать песок – его вывозить куда-то надо, а у нас самосвала и погрузчика нет. Неделю откапываешь дом, десять раз починишься, а началась пыльная буря - и за два дня его снова замело. Разгребать тут песок – это все равно что на этом бульдозере в Москву ехать.
- Ломоносов вон пешком дошел.
- Ну, тогда времена другие были. Губернатор округа Бутов тут приезжал как-то и в том же духе говорил: мол, вы, лентяи, с песком справиться не можете. Вот, я вам саженцы привез, они пески остановят. Посадил саженцы вон на той сопке и улетел. Ему, видать, не сказали, что в Заполярье деревья даже без песка не растут. Кстати, с 79-го года та сопка приблизилась к нам на километр. Осталось примерно столько же.
Сопка – это огромный бархан метров 100 в высоту. Из-за него выглядывают еще три таких же. Перед ними, как последний страж, стоит маяк.
Тень Экзюпери. Пять тире и одна точка
Алексей Шишелов очень похож на Радуева, когда тот был уже без бороды и в очках. Иногда даже кажется, что у Алексея есть кавказский акцент, но это потому, что он немного заикается.
Шишеловы – единственные в Шойне, кто не боится высоты. В тундре к высоте негде привыкнуть. Выше 50 метров шойнинского маяка поднимается лишь самолет и зонд с передатчиком, который каждый день в 14 часов выпускают в небо метеорологи. Вон он, кстати, полетел. Через час прикрепленный к зонду передатчик, достигнув тропопаузы, сообщит метеорологам, что температура –50, влажность 70%, давление 60 милибар, преобладающий ветер западный. Это значит, что феноменальная для этих мест жара (уже неделю столбик термометра не опускается ниже +30) сохранится. С высоты 40 километров наверняка видно Москву. В Москве сидит депутат Госдумы от Ненецкого автономного округа Артур Чилингаров. Ему еще пару месяцев назад сотрудники шойнинской метеостанции написали жалобу. После общероссийского повышения зарплаты бюджетникам на 30% власти округа урезали свою долю в северных надбавках и понизили метеорологам коэффициент с 2 до 1,5. Артур Чилингаров перед выборами обещал решить эту проблему в течение одного дня. Избрался. Решает до сих пор. На письмо не отвечает.
По винтовой лестнице маяка идти страшно. Проржавевшие ступеньки местами похожи на сито. Но еще страшнее стоять на круговом балконе маяка. Перила уже хрустят и крошатся. Единственное, с чем пока нет проблем у Шишеловых, - это лампы. Алексей поправляет над световой линзой ведерко, подвешенное к потолку, чтобы вода не капала, вкручивает лампу, и лампа честно мигает. В ночное время ее свет виден за 24 мили. Но уже не по всем направлениям: треснувшие стекла пришлось заменить фанерой.
«Тяжкое у меня ремесло, - вздохнул фонарщик. - Когда-то это имело смысл…» - «А потом уговор переменился?» - спросил Маленький принц. «Уговор не менялся, - сказал фонарщик. - В том-то и беда! Моя планета год от года вращается все быстрее, а уговор остается прежний».
- Суда давно уже пользуются спутниковой навигацией, - вздохнул Алексей, похожий на Радуева. - Наш маяк скорее психологический. Он нужен для спокойствия. Даже в Европе, где умеют деньги экономить, маяки не закрывают.
Шишеловы - потомственные маячники. Дед Алексея начинал еще в 1936 году на терско-орловском маяке Кольского полуострова. В 1968-м его перевели сюда.Тогда начальником маяка был Юдин.
Сейчас на шойнинском маяке вместе с Алексеем работают его отец, мать и жена. Зимой – круглосуточно, летом достаточно просто приходить сюда три раза в день - проверять радиосообщения и заряжать аккумуляторные батареи. Летом работает лишь радиомаяк. Посылает через все горло Белого моря сигнал на две буквы: «ШН». Шойна. Пять тире и одна точка.
- Марк, а ты будешь маячником?
- Да! - воскликнул десятилетний Марк.
- Нет, - вздохнул сорокалетний Алексей. - Посмотрите на эти аккумуляторные батареи. Они уже на третий срок эксплуатации пошли, как наши губернаторы. Каждый день заряжать приходится. А у гидрографической службы Северного флота позиция по маякам такая: пусть работают, пока работают. Недавно сломался маяк Святой Чешский в Баренцевом море – его закрыли».
Тень Ибсена. Песня Сольвейг и самое страшное кладбище в мире
На второй день пребывания в Шойне у фотографа Миши Климентьева заскрипел объектив. На третий стали западать створки затвора. Миша заметил, что песок похож на фотопленку. На нем отпечатываются мельчайшие явления действительности. Порыв ветра рисует на песке такую картину, которой позавидовал бы Кандинский. Склонившаяся травинка, качаясь на ветру, чертит вокруг себя линии, которые и не снились классикам кубизма. Студентам художественных вузов полезно приезжать в Шойну, чтобы учиться рисовать.
А продюсеры фильмов ужасов могли бы снимать самые страшные сцены на старом шойнинском кладбище. Если сами не испугаются.
Это кладбище сначала заносило песком. Лет 20 назад над его поверхностью торчали лишь верхушки крестов. Стали хоронить на новом уровне.
Потом вдруг почему-то песок стал уходить. Новые могилы обнажились до гробов. Сюда стали совершать набеги стаи песцов. Теперь кладбище – это город открытых гробов, разбросанных костей и поверженных крестов. Описать этот ужас невозможно. Художник Савва Бродский когда-то нарисовал полные страха смерти иллюстрации к пьесе «Пер Гюнт». Всю следующую ночь они мне снились.
В Шойне есть один дом, который почему-то не заносит песком. В нем живет Евдокия Максимовна Нечаева. Ей 86 лет. Это самый ухоженный и чистый дом во всем поселке. Недавно Евдокия Максимовна сама сделала ремонт. В этом доме тикают настенные часы. Евдокия Максимовна ждет мужа с войны.
- Он у меня из Котласа, его в нашу школу учителем по распределению перевели, - вспоминает Евдокия Максимовна. - А я в той же школе поваром работала,вместе с Шарыповой Фаиной Николаевной.
Учителей-то в армию не брали, а в мае 41-го вдруг призвали сразу пять человек. Он, когда уходил, так мне сказал: «Мы с тобой сошлись, чтобы и после смерти друг другу не изменять». Я свое слово держу.
«Здравствуйте, дорогие мои Дуся, Риточка и Дина! Шлю Вам горячий поцелуй. Телеграмму получил, ею очень рад. Принесли ночью, разбудили и вручили. Из дома получил посылку с табаком. В 20-х числах июля пришли еще телеграммку. Крепко, крепко целую. Низкий поклон мамаше Анне Васильевне. Твой Леша. Ритин и Динин папа».
- Это его последнее письмо, - Евдокия Максимовна сворачивает и убирает в шкатулку желтый треугольничек.
- После войны вернулся его друг. Сказал, что Алеша мой не вернулся из боя. Тут же прежние кавалеры набежали. Вася да Вася - десяток в запасе. Но я им так сказала: «Не знаю, жив ли, нет ли, и знать не хочу. Все равно дождусь - не на этом свете, так на том». Алеша мой, правда, в Бога не верил, но, если он погиб геройски, Господь его простит.
Тени исчезли в полдень
Единственное оживление в Шойне случилось в ночь перед нашим отъездом.
На берегу собралось человек 15 мужиков. В середине стоял Володя Коткин и энергично жестикулировал:
- Я буду резать, я! - донеслось из толпы.
Это был ответ на вопрос, кто будет резать сети, если вдруг мезенские мужики, которые сегодня пришли сюда на нескольких катерах, не поймут слов и продолжат ловить рыбу на шойнинской территории. Начали они сюда захаживать еще года три назад, но прежний глава, Владимир Ильич Пятибратов, смотрел на это спокойно, и к такому непротивлению привыкло все население поселка. Володя Коткин решил переломить эту традицию. Конфликт хозяйствующих субъектов, как водится, имел под собой серьезный политический аспект. Политическая жизнь в Шойне издавна сводится к соперничеству двух родов: Нечаевых и Коткиных. Исторически Коткины пришли из Великого Новгорода, Нечаевы - с Дона. При прежнем главе фактически всем рулил местный предприниматель, бывший глава рыбкоопа Василий Иванович Нечаев. Мезенские мужики поставляли по приемлемым ценам в его магазин продукты, а он использовал свое влияние в коридоре власти (в сельсовете он всего один), и проблем с ловлей рыбы у мезенцев не было. Падение на берегу режима Владимира Ильича и Василия Ивановича моментально повлекло за собой изменения в экономике на море.
Один катер стоял прямо в шойнинской бухте, другой выловили у первого шара (шарами здесь называют протоки), третий догнали в районе брошенной деревни Торна.
Володя приготовил сразу четыре козыря: первый – у мезенских нет лицензий на вылов, второй – нет допуска в погранзону, третий – у начальника рыбохраны Ненецкого округа фамилия Коткин и, наконец, главный, морально-этический: «Если мы к вам в Мезень сунемся, нас там просто убьют. Почему же мы вас сюда должны пускать?»
Володя говорил, как Путин, - спокойно, но решительно и весомо. Разговор между мезенскими и шойнинскими смотрелся не хуже переговоров на высшем уровне между двумя смертельно конкурирующими структурами, будь то коммерческие структуры, преступные группировки или мировые державы. Только разговор шел не о нефти, алюминии или героине, а о камбале, наваге, нельме и пеляди.
- И передай своим, чтобы о морошке даже не думали! Скажи, что не уродилась. Высохла. Ветром выдуло. Понял?
Александр, с похожей на Володину фамилией Кошкин, понял. Но не совсем.
- Добро. Только тогда передай своим ненцам, что зимой ваши олени с Канина к нам придут и это будет их последняя зима. Мужики уже пулеметы готовят.
- А про оленей с ненцами и разговаривайте. Малые народы - они хоть и малые, но государство их почему-то защищать любит.
На том и расстались. Мезенские уже до полудня следующего дня смотали удочки.
Василий Иванович растроился. У остальных шойнинских мужиков в глазах появился какой-то огонек. Они как будто проснулись. Стали недобро посматривать на бульдозериста. Думаю, скоро силком затащат его на агрегат. А там, глядишь, посадят какого-нибудь заезжего депутата в яму и заставят песок отгребать.
Хотя вряд ли.
Одна восьмая - это еще и Россия. Пока еще одна восьмая земли, а не миллиметра.
P/S.
По поводу запрета промысла рыбы около полуострова Канин .
С лодкой братьев Коткиных, жителей Мезени, впервые я встретился в 1998 году, на рейде далекой Шойны. Тогда тамошние мореходы Александр и Иван после удачной рыбалки в устье речки Камбальницы зашли в поселок сделать передышку да хлеба купить. Их старенькая "дори" (лодка была такая) у нашего судна пришвартовалась. Я был удивлен до предела: как это крохотное плавсредство оказалось за две сотни миль от дома? Начал расспросы.
И вот что рассказали братья:
- Про безработицу в Мезени не слышал только глухой. Официально в районе безработных зарегистрировано более тысячи человек. Плюс еще две тысячи даже в бюро по трудоустройству не идут - смысла не видят. То есть каждый четвертый житель района мается от безделья. Сотни мужиков целыми днями слоняются по улицам, пьянствуют. Но роду Коткиных безработица не грозит: мы всегда жили морем. От него и кормились. Наши прадеды на карбасах ходили на Канин промышлять рыбу. Построили здесь избы, обжили рыбные станы. Мы сюда ходим с малых лет. Рыбы много. Хватает семье на всю зиму. Ненцы к рыбалке не особо тяготеют. Им ближе с оленями по тундре кочевать. Зато с удовольствием приезжают на побережье. Обменять мясо на рыбу, соль, картошку и свежие овощи. Лодку "дори" мы купили в Шойне. На веку она испытала многое: лет десять бегала по морю. Собирала рыбу от артелей. Таких "дорей" Соломбальская судоверфь в свое время "сшила" штук тридцать. А потом перешла на новую модель. Те лодки, что помоложе, давно сгнили. Наша оказалась крепче. Надежнее и удачнее.
Впоследствии добрые слова о братьях Коткиных приходилось мне слышать во многих населенных пунктах по Канинскому, Абрамовскому и Зимнему берегам, коих и на карте-то нет. Их старенькая лодка оказалась единственным средством сообщения между районным центром и поморскими селениями.
И вот снова со старшим из Коткиных, Александром, встретились совсем недавно в Архангельске. Какие заботы привели его в областной центр? Одна: с августа прошлого года мезенским рыбакам запрещено заниматься рыболовным промыслом на полуострове Канин.
Александр объясняет:
- Меня лишили возможности работать. И не только меня. Многие мезенцы попали под проверки и запреты рыбинспекции. Были наложены штрафы по 500 рублей. Рыбоохрана пригрозила еще большими суммами. А также конфискацией орудий лова и карбасов. Угроза подействовала. Многие нынче побаиваются идти на промысел. Но идти-то надо! Другой работы у нас нет, да мы другой и не хотим.
За лето все наши рыбаки смогут добыть только десять - пятнадцать тонн рыбы. И не какой-нибудь ценной, а камбалы. Поймите: чайки съедают рыбы больше. Причем - мелкой, которую мы просим. А кроме чаек в Белом море развелось много морского зверя, который тоже питается рыбой. Мезенский ихтиолог с большим стажем Николай Таранин утверждает, что белуха за сутки съедает до ста килограммов рыбы. Следовательно, сто белух за четыре летних месяца уничтожают до тысячи тонн рыбы! Так кто больше наносит вреда рыбным запасам?
Нарьян-Марская и Мезенская рыбинспекции не могут между собой договориться. А в Архангельске управление "Севрыбвод" ведет себя так, как будто эта проблема его не касается. Введением запрета нас, мезенских рыбаков, и жителей Ненецкого автономного округа пытаются поссорить. Хотя до сих пор между нами взаимоотношения остаются добрососедскими.
Целый год мы пытаемся разрешить проблему рыболовства на Канине. Глава мезенской районной администрации Игорь Заборский обращался с письмом к руководству Ненецкого автономного округа. Ответа не получил. Но из сообщений мезенской районной газеты "Север" и местного радио мы узнали, что "Севрыбводом" принят запрет на промысел камбалы на всем Канинском побережье. Председатель районного Собрания депутатов Владимир Личутин просил главу ассоциации ненцев "Ясовей" Владимира Пескова посодействовать в отмене запрета. Безрезультатно.
Власти Ненецкого автономного округа, находящегося по Конституции РФ в составе Архангельской области, пребывают в эйфории от добычи нефти, от больших денег. И настроены на отделение от нас. А областные руководители им "подыгрывают": первый заместитель губернатора Александр Поликарпов, не поставив в известность ни население, ни администрацию Мезенского района, заключил договор с Ненецким автономным округом о пользовании мезенскими землями для выпаса оленей сроком на 49 лет. Известно, что около пяти тысяч населения округа территориально ориентированы на Мезень: ездят на материк, возят продукты. А мезенцы не получили ничего. И даже промысел на рыбацких станах, построенных нашими прадедами и дедами, у нас отнимают. Ситуация обостряется. Мы надеемся, что новый губернатор Николай Иванович Киселев урегулирует конфликт.
Владимир СОКОЛОВ.
14/04/2004
Одна восьмая миллиметра – это средний диаметр песчинки. Величина, постоянная во всех пустынях планеты, будь то Каракумы, Сахара или пески, которые день за днем накрывают дома поселка Шойна Ненецкого автономного округа. Шойнинская пустыня захватила пространство в несколько десятков километров вдоль побережья Белого моря на полуострове Канин за Полярным кругом. Наступление песка на вечную мерзлоту началось здесь в 30-е годы, после того как рыбаки колхоза «Северный полюс» тралами уничтожили растительный покров морского дна. Освободившийся песок море выкатывает на берег тысячами тонн, а ветер во время отлива разносит его по тундре. За 70 лет никто не попытался решить эту проблему. За пределами региона о шойнинской трагедии практически никому не известно.
Белое море, желтое море
Шойну видно минут за 20 до посадки: тонкая песчаная полоска берега вдруг уходит в материк. Еще минута полета - и кажется, что под крылом «кукурузника» плещутся два моря: слева синее, справа желтое. Дома – как консервные банки, занесенные прибоем. Из романтики только маяк и белый шар метеостанции.
Каждый самолет для Шойны – это праздник. На песчаном аэродроме собирается полпоселка. Для местных жителей этот хромой Ан-2 – символ веры, что земля круглая, что где-то есть Москва и 450 местных жителей – это еще не все население планеты.
Аэропорт - по пояс занесенная песком избушка, внутри кабинет директора и зал ожидания. Директора зовут Саша Пестов. Он уже 3 года совсем не пьет, а раньше пил крепко. Когда в Архангельске объявляли, что из-за плохих метеоусловий Шойна не принимает, это значило, что Пестов в запое. Саша продолжал пить, даже когда к нему в форточку по ночам стали залетать вертолеты. Закодировался лишь после того, как от него ушла жена. С тех пор женился второй раз, открыл магазин одежды и стал жадным. В поселке сразу вспомнили, что когда-то Пестов нес военную службу в Эфиопии, и дали ему неприятную кличку Эфиоп.
У Эфиопа есть загадка, над которой он бьется всю жизнь: «Помню, Суэцкий канал проходили. Так вот, там такие же пески, как у нас, а ни дороги, ни дома не заносит. Почему?!»
Самолет чувствует себя в Шойне неуютно. Быстро высадил пассажиров, забрал других, подпрыгнул и улетел.
Привет из СССР
У председателя сельсовета Володи Коткина в кладовой можно найти много интересного.
Например, газету «Нарьяна вындер» («Красный тундровик») от 25 мая 1979 года, заметка «Так здесь начиналась жизнь…»:
Эпиграф: «Что-то снова море неспокойно,/ Подошли осенние шторма,/ На песке моя родная Шойна/ Крепко понаставила дома». «Сюда, на полуостров Канин, в 20-е годы стали приезжать мужики из поморской столицы Мезени. Рыбачили, охотились, увозили в Мезень рыбу, морского зверя, пушнину. Место было богатое, и мужики решили уйти сюда насовсем. Так и появился в 1930 году поселок Шойна. А через 5 лет здесь построили консервный завод. Очевидцы вспоминают, что иногда у пристани собиралось до 70 ботов. Посмотришь с берега: мачты, мачты...».
- Володя, ну и где завод? Где мачты?
- Завод смыло в море еще в 1962 году во время шторма. А последний корабль продали в начале 90-х. Шойну подкосили последние 10 лет неопределенности. Сначала нас признали зоной экологического бедствия, решили всех выселить и поэтому денег сюда не вкладывали. Но народ уезжать не торопился: жизнь здесь не шикарная, но сытная. Правда, всего 100 рабочих мест, и те бюджетные, но море и тундра голодать не дают. А в последние годы и с деньгами стало фартить: норвеги закупают морошку по 200 рублей за килограмм. Короче, уехали на материк всего 2 семьи, и пару лет назад власти решили, что никакого экологического бедствия тут нет. Лучше не стало, но появилась надежда. Вот, сижу, составляю план развития. Моя стратегия такова: песок – это следствие. Надо поднять экономику, организовать консервное производство - тогда будут деньги и на расчистку песка. Даже по самым смелым подсчетам инвестиций нужно не больше 10 миллионов рублей.
Когда я сказал, что столько стоит средний забор вокруг подмосковной дачи где-нибудь на Николиной Горе, Володя Коткин секунд на 10 завис мозгами. Володя родился в Шойне, но потом лет на 20 уехал в Россию, а два года назад вернулся сюда. Почему – он объяснил мне вечером на берегу: «Видишь на горизонте песчаные сопки? Сейчас солнце до них дойдет, покатится по кромке, покатится, оттолкнется и опять пойдет вверх. Вот ради этой картинки я и вернулся. Только ради нее.
Летом здесь совсем не заходит солнце, и по ночам весь поселок полон длинных теней. Очень красиво. Бывает так: тень видно, а человека нет».
Тень Кобо Абэ. Возвращение в яму
Все, кто попадает в Шойну впервые, испытывают шок.
И шокировал его не песок, а люди:
- Такое ощущение, что песок не только на земле, но и между жителями. До каждого надо докапываться. Все сами по себе. С тех пор как в 82-м году здесь появилось телевидение, исчез последний здоровый повод собираться вместе – ходить в кино. Не люди, а какие-то песчинки. Что можно с такими вырастить? На песке ничего не растет. Я потому и в председатели сельсовета решил избраться, чтобы попытаться сделать из этих людей почву.
Про людей и песок Володя не сам придумал. Это из книги японского писателя Кобо Абэ «Женщина в песках». Ее подарили Володе энтомологи, которые приезжали в прошлом году.
«Поскольку на земле всегда существует ветер и потоки воды, образование песков неизбежно. Потоки воды и воздуха создают турбуленцию. Наименьшая длина волны турбуленции эквивалентна диаметру песчинок в пустыне – одной восьмой миллиметра. Благодаря этой особенности из почвы извлекается только песок… Он не знает отдыха. Незаметно, но упорно песок захватывает и разрушает землю...»
Герой романа – школьный учитель из Токио Ники Дзюмпэй. Возраст: 31 год. Рост: 1 м 58 см. Вес: 54 кг. Увлекается энтомологией. Во время отпуска поехал на побережье, чтобы пополнить свою коллекцию насекомыми, которые водятся в песке. Погнавшись за шпанской мушкой, он пропал без вести.
На самом деле Ники оказался пленником жителей прибрежной деревушки, которая утопает в песках. Они только тем и занимаются, что отгребают песок от своих домов, и делают это так давно, что их жилища погрузились в глубокие ямы, выбраться из которых можно только при помощи веревочной лестницы. На вопрос, зачем здесь оставаться, вместо ответа они показывают на плакат: «Будь верен духу любви к родине». Но собственных сил бороться с песком им уже не хватает, поэтому любого приезжего всеми правдами и неправдами стараются заманить в одну из таких ям. Когда Ники понимает, что оказался в ловушке, уже слишком поздно. Для того чтобы не остаться без воды, ему приходится взяться за лопату. Спустя несколько лет, после тяжелейшей психологической ломки, жители деревушки предоставляют ему возможность бежать. Ники поднимается из ямы, но потом спускается обратно. Он пришел к выводу, что здесь его свобода.
Володе Коткину, который имел возможность сбежать из Шойны, но решил вернуться, книга очень понравилась.
- Вот только насчет работы лопатой – это японец явно нафантазировал. Тут любой вам скажет: лопатой воевать с песком бессмысленно.
В Шойне люди выработали по отношению к песку свою тактику борьбы. Раз песок не обращает внимания на людей, то надо не обращать внимания на песок. Самое смешное, что чаще всего это срабатывает. Ветер начинает дуть в другую сторону, и песок от дома отступает. Над жилищем двоюродного брата Володи - Юры Коткина - еще месяц назад нависал трехметровый песчаный сугроб. Одна песчаная буря – и сугроб вырос уже перед следующим домом. И так много лет. А вот узлу связи не повезло: его директор Виталий Сопочкин лазает на рабочее место через чердак, но скоро и его засыплет.
- Какое-то время аппаратура еще поработает в автоматическом режиме, но первая же поломка - и поселок останется без телевидения, - спокойно говорит Виталий. - А может, оно и к лучшему. Будем чаще встречаться. Русский фатализм в Шойне достигает фантастических масштабов. В поселке несколько десятков домов уже еле сдерживают натиск песка, а люди в этих домах спокойно спят. Единственная предосторожность – на ночь не запирают дверь. Иначе утром ее можно уже не открыть.
Дом бывшего директора детсада Светланы Копыриной (раньше жила семья Шарыповых) – крайний в сторону моря – тоже уже не спасти.
Что с ним будет завтра - становится ясно через несколько шагов по дороге, ведущей к вершине бархана, который затем обрывается прямо к морю. Сначала кое-где попадаются торчащие из песка уголки крыш, а потом…
- Вот здесь дом Козьминых стоял, - тычет пальцем в песок Светлана. – А тут двухэтажный дом, в котором строители маяка жили. А за ним полностью засыпало хранилище рыбы.
На днях в Шойну прислали новый бульдозер. Старый окончательно сломался 2 года назад. Но единственный в поселке бульдозерист Саня Андреев с тех пор устроился в магазин кочегаром и возвращаться на бульдозер не хочет, хотя предлагают ему там в два раза больше, чем он зарабатывает сейчас.
- Бесполезная работа, - вздыхает Саня. – И неблагодарная. Что толку отгребать песок – его вывозить куда-то надо, а у нас самосвала и погрузчика нет. Неделю откапываешь дом, десять раз починишься, а началась пыльная буря - и за два дня его снова замело. Разгребать тут песок – это все равно что на этом бульдозере в Москву ехать.
- Ломоносов вон пешком дошел.
- Ну, тогда времена другие были. Губернатор округа Бутов тут приезжал как-то и в том же духе говорил: мол, вы, лентяи, с песком справиться не можете. Вот, я вам саженцы привез, они пески остановят. Посадил саженцы вон на той сопке и улетел. Ему, видать, не сказали, что в Заполярье деревья даже без песка не растут. Кстати, с 79-го года та сопка приблизилась к нам на километр. Осталось примерно столько же.
Сопка – это огромный бархан метров 100 в высоту. Из-за него выглядывают еще три таких же. Перед ними, как последний страж, стоит маяк.
Тень Экзюпери. Пять тире и одна точка
Алексей Шишелов очень похож на Радуева, когда тот был уже без бороды и в очках. Иногда даже кажется, что у Алексея есть кавказский акцент, но это потому, что он немного заикается.
Шишеловы – единственные в Шойне, кто не боится высоты. В тундре к высоте негде привыкнуть. Выше 50 метров шойнинского маяка поднимается лишь самолет и зонд с передатчиком, который каждый день в 14 часов выпускают в небо метеорологи. Вон он, кстати, полетел. Через час прикрепленный к зонду передатчик, достигнув тропопаузы, сообщит метеорологам, что температура –50, влажность 70%, давление 60 милибар, преобладающий ветер западный. Это значит, что феноменальная для этих мест жара (уже неделю столбик термометра не опускается ниже +30) сохранится. С высоты 40 километров наверняка видно Москву. В Москве сидит депутат Госдумы от Ненецкого автономного округа Артур Чилингаров. Ему еще пару месяцев назад сотрудники шойнинской метеостанции написали жалобу. После общероссийского повышения зарплаты бюджетникам на 30% власти округа урезали свою долю в северных надбавках и понизили метеорологам коэффициент с 2 до 1,5. Артур Чилингаров перед выборами обещал решить эту проблему в течение одного дня. Избрался. Решает до сих пор. На письмо не отвечает.
По винтовой лестнице маяка идти страшно. Проржавевшие ступеньки местами похожи на сито. Но еще страшнее стоять на круговом балконе маяка. Перила уже хрустят и крошатся. Единственное, с чем пока нет проблем у Шишеловых, - это лампы. Алексей поправляет над световой линзой ведерко, подвешенное к потолку, чтобы вода не капала, вкручивает лампу, и лампа честно мигает. В ночное время ее свет виден за 24 мили. Но уже не по всем направлениям: треснувшие стекла пришлось заменить фанерой.
«Тяжкое у меня ремесло, - вздохнул фонарщик. - Когда-то это имело смысл…» - «А потом уговор переменился?» - спросил Маленький принц. «Уговор не менялся, - сказал фонарщик. - В том-то и беда! Моя планета год от года вращается все быстрее, а уговор остается прежний».
- Суда давно уже пользуются спутниковой навигацией, - вздохнул Алексей, похожий на Радуева. - Наш маяк скорее психологический. Он нужен для спокойствия. Даже в Европе, где умеют деньги экономить, маяки не закрывают.
Шишеловы - потомственные маячники. Дед Алексея начинал еще в 1936 году на терско-орловском маяке Кольского полуострова. В 1968-м его перевели сюда.Тогда начальником маяка был Юдин.
Сейчас на шойнинском маяке вместе с Алексеем работают его отец, мать и жена. Зимой – круглосуточно, летом достаточно просто приходить сюда три раза в день - проверять радиосообщения и заряжать аккумуляторные батареи. Летом работает лишь радиомаяк. Посылает через все горло Белого моря сигнал на две буквы: «ШН». Шойна. Пять тире и одна точка.
- Марк, а ты будешь маячником?
- Да! - воскликнул десятилетний Марк.
- Нет, - вздохнул сорокалетний Алексей. - Посмотрите на эти аккумуляторные батареи. Они уже на третий срок эксплуатации пошли, как наши губернаторы. Каждый день заряжать приходится. А у гидрографической службы Северного флота позиция по маякам такая: пусть работают, пока работают. Недавно сломался маяк Святой Чешский в Баренцевом море – его закрыли».
Тень Ибсена. Песня Сольвейг и самое страшное кладбище в мире
На второй день пребывания в Шойне у фотографа Миши Климентьева заскрипел объектив. На третий стали западать створки затвора. Миша заметил, что песок похож на фотопленку. На нем отпечатываются мельчайшие явления действительности. Порыв ветра рисует на песке такую картину, которой позавидовал бы Кандинский. Склонившаяся травинка, качаясь на ветру, чертит вокруг себя линии, которые и не снились классикам кубизма. Студентам художественных вузов полезно приезжать в Шойну, чтобы учиться рисовать.
А продюсеры фильмов ужасов могли бы снимать самые страшные сцены на старом шойнинском кладбище. Если сами не испугаются.
Это кладбище сначала заносило песком. Лет 20 назад над его поверхностью торчали лишь верхушки крестов. Стали хоронить на новом уровне.
Потом вдруг почему-то песок стал уходить. Новые могилы обнажились до гробов. Сюда стали совершать набеги стаи песцов. Теперь кладбище – это город открытых гробов, разбросанных костей и поверженных крестов. Описать этот ужас невозможно. Художник Савва Бродский когда-то нарисовал полные страха смерти иллюстрации к пьесе «Пер Гюнт». Всю следующую ночь они мне снились.
В Шойне есть один дом, который почему-то не заносит песком. В нем живет Евдокия Максимовна Нечаева. Ей 86 лет. Это самый ухоженный и чистый дом во всем поселке. Недавно Евдокия Максимовна сама сделала ремонт. В этом доме тикают настенные часы. Евдокия Максимовна ждет мужа с войны.
- Он у меня из Котласа, его в нашу школу учителем по распределению перевели, - вспоминает Евдокия Максимовна. - А я в той же школе поваром работала,вместе с Шарыповой Фаиной Николаевной.
Учителей-то в армию не брали, а в мае 41-го вдруг призвали сразу пять человек. Он, когда уходил, так мне сказал: «Мы с тобой сошлись, чтобы и после смерти друг другу не изменять». Я свое слово держу.
«Здравствуйте, дорогие мои Дуся, Риточка и Дина! Шлю Вам горячий поцелуй. Телеграмму получил, ею очень рад. Принесли ночью, разбудили и вручили. Из дома получил посылку с табаком. В 20-х числах июля пришли еще телеграммку. Крепко, крепко целую. Низкий поклон мамаше Анне Васильевне. Твой Леша. Ритин и Динин папа».
- Это его последнее письмо, - Евдокия Максимовна сворачивает и убирает в шкатулку желтый треугольничек.
- После войны вернулся его друг. Сказал, что Алеша мой не вернулся из боя. Тут же прежние кавалеры набежали. Вася да Вася - десяток в запасе. Но я им так сказала: «Не знаю, жив ли, нет ли, и знать не хочу. Все равно дождусь - не на этом свете, так на том». Алеша мой, правда, в Бога не верил, но, если он погиб геройски, Господь его простит.
Тени исчезли в полдень
Единственное оживление в Шойне случилось в ночь перед нашим отъездом.
На берегу собралось человек 15 мужиков. В середине стоял Володя Коткин и энергично жестикулировал:
- Я буду резать, я! - донеслось из толпы.
Это был ответ на вопрос, кто будет резать сети, если вдруг мезенские мужики, которые сегодня пришли сюда на нескольких катерах, не поймут слов и продолжат ловить рыбу на шойнинской территории. Начали они сюда захаживать еще года три назад, но прежний глава, Владимир Ильич Пятибратов, смотрел на это спокойно, и к такому непротивлению привыкло все население поселка. Володя Коткин решил переломить эту традицию. Конфликт хозяйствующих субъектов, как водится, имел под собой серьезный политический аспект. Политическая жизнь в Шойне издавна сводится к соперничеству двух родов: Нечаевых и Коткиных. Исторически Коткины пришли из Великого Новгорода, Нечаевы - с Дона. При прежнем главе фактически всем рулил местный предприниматель, бывший глава рыбкоопа Василий Иванович Нечаев. Мезенские мужики поставляли по приемлемым ценам в его магазин продукты, а он использовал свое влияние в коридоре власти (в сельсовете он всего один), и проблем с ловлей рыбы у мезенцев не было. Падение на берегу режима Владимира Ильича и Василия Ивановича моментально повлекло за собой изменения в экономике на море.
Один катер стоял прямо в шойнинской бухте, другой выловили у первого шара (шарами здесь называют протоки), третий догнали в районе брошенной деревни Торна.
Володя приготовил сразу четыре козыря: первый – у мезенских нет лицензий на вылов, второй – нет допуска в погранзону, третий – у начальника рыбохраны Ненецкого округа фамилия Коткин и, наконец, главный, морально-этический: «Если мы к вам в Мезень сунемся, нас там просто убьют. Почему же мы вас сюда должны пускать?»
Володя говорил, как Путин, - спокойно, но решительно и весомо. Разговор между мезенскими и шойнинскими смотрелся не хуже переговоров на высшем уровне между двумя смертельно конкурирующими структурами, будь то коммерческие структуры, преступные группировки или мировые державы. Только разговор шел не о нефти, алюминии или героине, а о камбале, наваге, нельме и пеляди.
- И передай своим, чтобы о морошке даже не думали! Скажи, что не уродилась. Высохла. Ветром выдуло. Понял?
Александр, с похожей на Володину фамилией Кошкин, понял. Но не совсем.
- Добро. Только тогда передай своим ненцам, что зимой ваши олени с Канина к нам придут и это будет их последняя зима. Мужики уже пулеметы готовят.
- А про оленей с ненцами и разговаривайте. Малые народы - они хоть и малые, но государство их почему-то защищать любит.
На том и расстались. Мезенские уже до полудня следующего дня смотали удочки.
Василий Иванович растроился. У остальных шойнинских мужиков в глазах появился какой-то огонек. Они как будто проснулись. Стали недобро посматривать на бульдозериста. Думаю, скоро силком затащат его на агрегат. А там, глядишь, посадят какого-нибудь заезжего депутата в яму и заставят песок отгребать.
Хотя вряд ли.
Одна восьмая - это еще и Россия. Пока еще одна восьмая земли, а не миллиметра.
P/S.
По поводу запрета промысла рыбы около полуострова Канин .
С лодкой братьев Коткиных, жителей Мезени, впервые я встретился в 1998 году, на рейде далекой Шойны. Тогда тамошние мореходы Александр и Иван после удачной рыбалки в устье речки Камбальницы зашли в поселок сделать передышку да хлеба купить. Их старенькая "дори" (лодка была такая) у нашего судна пришвартовалась. Я был удивлен до предела: как это крохотное плавсредство оказалось за две сотни миль от дома? Начал расспросы.
И вот что рассказали братья:
- Про безработицу в Мезени не слышал только глухой. Официально в районе безработных зарегистрировано более тысячи человек. Плюс еще две тысячи даже в бюро по трудоустройству не идут - смысла не видят. То есть каждый четвертый житель района мается от безделья. Сотни мужиков целыми днями слоняются по улицам, пьянствуют. Но роду Коткиных безработица не грозит: мы всегда жили морем. От него и кормились. Наши прадеды на карбасах ходили на Канин промышлять рыбу. Построили здесь избы, обжили рыбные станы. Мы сюда ходим с малых лет. Рыбы много. Хватает семье на всю зиму. Ненцы к рыбалке не особо тяготеют. Им ближе с оленями по тундре кочевать. Зато с удовольствием приезжают на побережье. Обменять мясо на рыбу, соль, картошку и свежие овощи. Лодку "дори" мы купили в Шойне. На веку она испытала многое: лет десять бегала по морю. Собирала рыбу от артелей. Таких "дорей" Соломбальская судоверфь в свое время "сшила" штук тридцать. А потом перешла на новую модель. Те лодки, что помоложе, давно сгнили. Наша оказалась крепче. Надежнее и удачнее.
Впоследствии добрые слова о братьях Коткиных приходилось мне слышать во многих населенных пунктах по Канинскому, Абрамовскому и Зимнему берегам, коих и на карте-то нет. Их старенькая лодка оказалась единственным средством сообщения между районным центром и поморскими селениями.
И вот снова со старшим из Коткиных, Александром, встретились совсем недавно в Архангельске. Какие заботы привели его в областной центр? Одна: с августа прошлого года мезенским рыбакам запрещено заниматься рыболовным промыслом на полуострове Канин.
Александр объясняет:
- Меня лишили возможности работать. И не только меня. Многие мезенцы попали под проверки и запреты рыбинспекции. Были наложены штрафы по 500 рублей. Рыбоохрана пригрозила еще большими суммами. А также конфискацией орудий лова и карбасов. Угроза подействовала. Многие нынче побаиваются идти на промысел. Но идти-то надо! Другой работы у нас нет, да мы другой и не хотим.
За лето все наши рыбаки смогут добыть только десять - пятнадцать тонн рыбы. И не какой-нибудь ценной, а камбалы. Поймите: чайки съедают рыбы больше. Причем - мелкой, которую мы просим. А кроме чаек в Белом море развелось много морского зверя, который тоже питается рыбой. Мезенский ихтиолог с большим стажем Николай Таранин утверждает, что белуха за сутки съедает до ста килограммов рыбы. Следовательно, сто белух за четыре летних месяца уничтожают до тысячи тонн рыбы! Так кто больше наносит вреда рыбным запасам?
Нарьян-Марская и Мезенская рыбинспекции не могут между собой договориться. А в Архангельске управление "Севрыбвод" ведет себя так, как будто эта проблема его не касается. Введением запрета нас, мезенских рыбаков, и жителей Ненецкого автономного округа пытаются поссорить. Хотя до сих пор между нами взаимоотношения остаются добрососедскими.
Целый год мы пытаемся разрешить проблему рыболовства на Канине. Глава мезенской районной администрации Игорь Заборский обращался с письмом к руководству Ненецкого автономного округа. Ответа не получил. Но из сообщений мезенской районной газеты "Север" и местного радио мы узнали, что "Севрыбводом" принят запрет на промысел камбалы на всем Канинском побережье. Председатель районного Собрания депутатов Владимир Личутин просил главу ассоциации ненцев "Ясовей" Владимира Пескова посодействовать в отмене запрета. Безрезультатно.
Власти Ненецкого автономного округа, находящегося по Конституции РФ в составе Архангельской области, пребывают в эйфории от добычи нефти, от больших денег. И настроены на отделение от нас. А областные руководители им "подыгрывают": первый заместитель губернатора Александр Поликарпов, не поставив в известность ни население, ни администрацию Мезенского района, заключил договор с Ненецким автономным округом о пользовании мезенскими землями для выпаса оленей сроком на 49 лет. Известно, что около пяти тысяч населения округа территориально ориентированы на Мезень: ездят на материк, возят продукты. А мезенцы не получили ничего. И даже промысел на рыбацких станах, построенных нашими прадедами и дедами, у нас отнимают. Ситуация обостряется. Мы надеемся, что новый губернатор Николай Иванович Киселев урегулирует конфликт.
Владимир СОКОЛОВ.
14/04/2004
